А вы знали что за пределами межчеловеческих коммуникаций страха (тревожности) гораздо меньше? Возможен краткосрочный испуг, но не перманентный фоновый страх (тревожность) как движущий мотив.

Действительно, если убрать из сознания фигуры отца и матери, - то кого остаётся бояться? Посмотрите на маленьких детей. Разве они боятся реальности? Скорее наоборот, они бесстрашно ее изучают. А вот мама и папа, в стремлении оградить ребенка от реальности, запугивают его и внушают страх и привычку бояться. Попутно, незаметно подменяя в сознании ребенка фактическую реальность своими грозными фигурами. Но если убрать эти фигуры – что остается?

(В книге я привожу практическое упражнение)

Спрятаться от фонового страха (тревожности) в отношениях любого типа невозможно по определению. Хотя избавиться от я-субъекта, растворив его в отношениях – можно вполне. В большинстве случаев, в отношениях ищут именно этого. Слияния и растворения.

Не замечая того факта, что в центральном канале индивидуальности страха нет вообще. Поскольку индивидуальность соответствует точке координатора или внутреннему наблюдателю, она по определению не является ничем из наблюдаемого. Это значит, что наблюдатель может наблюдать любые эмоции, не растворяясь в них. И этот навык можно развивать.

Выходит, для несформированной индивидуальности быть отвергнутым другими – это проклятье. А для сформированной – благословение.

А это в свою очередь значит, что реальная близость (когда двое близко, но не слитно) возможна только для индивидуальности, которая не нуждается ни в каких типах слияния, т.е. по сути – не нуждается в отношениях в привычном понимании этого слова.

В жизни мы снова и снова пытаемся компенсировать личные страхи социальным взаимодействием, а социальные страхи - личными отношениями. Это приводит к путанице. Но даже без такой путаницы ни одна форма компенсации не устраняет источник страха. Подумайте об этом: вы ищете защиты у отца через мать или у матери через отца. Но оба родителя вносят одинаковый вклад в формирование вашего сознания, а значит, такой поиск превращается в бегство от самого себя.

По мере взросления ребенка фигуры отца и матери определяют общие модели общения. Роль матери формирует механизм социального взаимодействия, а роль отца - общение тет-а-тет.

И здесь кроется ловушка: спасаясь от агрессивного отца, мы стремимся раствориться в толпе - но коллективное взаимодействие по своей сути следует за материнской тревогой. Точно так же, спасаясь от психологически подавляющей матери, мы стремимся к глубокому слиянию с единственным партнером - но личные отношения все равно несут в себе отцовскую тревогу.

Более того, мы неизбежно приносим с собой усвоенный стиль общения. Если мы ищем безопасности от материнского коллективного страха, сливаясь с одним партнером, мы можем инстинктивно обращаться к нему как к коллективу - просто по привычке. И наоборот, если мы убегаем в толпу, чтобы спастись от отцовского личного страха, мы можем взаимодействовать с коллективом, как с одним человеком. Оба случая приводят к путанице и конфликтам.

В целом, страх одиночества – вызван неумением быть наедине с собой, потребностью в чьем-то постоянном присутствии. Соответствует неразвитой, энергетически нестабильной индивидуальности и общей незрелости сознания. Существует единственный способ преодолеть этот страх как состояние ума – завершить формирование индивидуального сознания, сделать состояние «я есть отдельно» устойчивым по энергии, осознать и принять свое одиночество.

Итак, я утверждаю, что фоновый страх (тревожность) – скорее социальное явление, и возникает только в процессе общения с другими людьми. Давайте рассмотрим подробнее это явление, и следствия из него.

Во-первых, такие фоновые страхи – внешнереферентные, возникают только применительно к взаимодействию с другими. Я бы назвал их коммуникативными страхами. За пределами коммуникаций с другими, остаются ли хоть какие-то страхи? Складывается ощущение, что все фоновые страхи по своей природе – коммуникативные. В срединном канале (индивидуальности) никаких страхов нет.

И здесь возникает парадокс. Принято считать, что особи сбиваются в стаю, потому что вместе безопаснее. Например, можно сообща защищаться от хищников. Но опыт показывает, что стаи далеко не всегда даже пытаются защититься от хищников – это требует высокой степени организованности, которая достижима только в сравнительно небольших группах. В больших группах, каждая особь в стае просто надеется, что следующей сожрут не её. Хотя тот факт, что вся добыча собралась в одном месте – только облегчает хищнику задачу. Таким образом, стая или социум обещают мнимую защиту от опасности, которая по большей части неотделима от стаи, социума. Членство в стае не дает никаких реальных бонусов для взрослой особи.

Страх как подавляющее, вяжущее волю и сознание состояние возникает только в группах. Это и понятно: в момент опасности единичная особь моделирует поведение только себя и агрессора, а член стаи пытается предсказать поведение всей стаи. Это трудно. Это типичная «атака на отказ в обслуживании». Справиться с опасностью зачастую помогает досоциальный, индивидуальный инстинкт «забудь обо всех, думай только о себе» - в этом режиме решения принимаются очень быстро, почти мгновенно.

Тогда, для чего они вообще нужны, социальные группы? Доводы про «выживание слабых, стариков и детей» не особо актуальны – природа нашла много способов регулировать этот вопрос и за пределами групп. Тем более что в случае опасности первыми погибают именно слабые и больные, становясь своеобразным щитом для остальных. Таким образом, утверждение, что социум заботится о слабых особях из соображений высшего гуманизма – это лукавство. Социум готовит щит, с помощью которого, в случае опасности, прикроет сильных, высокоранговых, более значимых особей. Хотя возникает вопрос: а вот такая необходимость прикрываться слабыми – это действительно сила, или галлюцинация? Здесь становится очевидным, что тактические бонусы от собирания особей в стаи получает только тот, кто временно эту стаю возглавил. В человеческом сообществе, это не обязательно самая сильная и ценная особь. Скорее, самая хитрая. Всё. Все остальные тактически проигрывают.

Единственные ценности, которые мне удалось обнаружить в социальном – это собственно навык коммуникации, общения; а также навык многозадачности в противовес линейной скорости реакции. Применительно к нам, человекам, можно предположить, что как только эти навыки освоены – можно позволить себе с чистой совестью покинуть стаю и в дальнейшем строить общение не с абстракцией коллектива, а с каждым из его членов отдельно, один-на-один.

Во-вторых, применительно к отношениям. Мы имеем страх отвержения у мужчин и страх насилия у женщин ПЕРЕД встречей, т.е. когда они еще раздельно, но начинают сближаться. И наоборот, мы имеем страх брошенности у женщин и страх насилия у мужчин ПОСЛЕ встречи; если точнее – после того, как они уже СЛИЛИСЬ, стали «МЫ ВМЕСТЕ». В точке встречи происходит инверсия страхов, и инверсия гендерных ролей, о чем я уже много раз писал другими словами под другим углом. И ДО, и ПОСЛЕ – это формы отношений, только дистанция разная. «Мы раздельно» и «мы вместе» - это формы отношений между двумя.

И ни то, ни другое не является близостью. Это либо разделенность, либо слияние, но не близость. А где же тогда собственно близость?

Там, в точке контакта. Когда двое уже приблизились, но еще не слились. Тончайшая грань между «вместе» и «раздельно». И на этой грани есть свой страх – страх падения. Потому что грань тонка, ветры дуют, и happy end никто не обещал.

(компиляция из книги "Эволюция вдвоем")